Насилие в женских изоляторах. Ксения леонова приподнимает завесу над одним из главных табу в правозащитной сфере ‒ насилием в женских тюр. Будь собой, но себе на уме

Что все бабы суки, я впервые осознала в позапрошлый четверг, в 11 утра, в «Шоколаднице» благодаря шоколаднице ‒ так на зонах зовут осужденных по 159-й («мошенничество») и 158-й («кража») статьям Уголовного кодекса. Так называли отсидевшую четыре года Александру Белоус, бывшую совладелицу турфирмы.

Мы встретились, потому что в начале октября мне пришло письмо от женщины, которая спала с надзирателем, чтобы тот разрешил ей кормить новорожденного ребенка. Имя и колонию, где все это происходило, эта женщина назвать не захотела, так что я была готова забыть про письмо. Но буквально через неделю на YouTube появился ролик, в котором замначальника Амурской женской колонии избивал заключенных. При этом «Яндекс» на запрос «насилие в женских тюрьмах» упорно выдавал четыре страницы ссылок на одну из серий «Эммануэль» и на отчет о насилии в американских тюрьмах, как будто в российских ничего не происходит. Тема насилия оказалась табуированной не только в среде виртуальной, но и в реальной. Главные работающие в этой области правозащитники - заместитель директора Центра содействия реформе уголовного правосудия Людмила Альперн, руководитель проекта Международной организации по реформе тюрем Алла Покрас и глава Общественной наблюдательной комиссии Москвы по правам заключенных Валерий Борщев - хором сказали мне, что о случаях насилия над женщинами-заключенными им ничего не известно. С Людмилой Альперн мы проговорили 38 минут, и из всего разговора мне особенно запомнилось слово «байки». Так что я решила найти женщин, которые под своими именами были бы готовы рассказать о случаях насилия в тюрьмах. Пока искала, обнаружила, что женщины без мужчин не умеют толком выстраивать друг с другом отношения.

С другой стороны, эмоциональный фактор, который питает тесную связь, находится на переднем плане, даже если человек хочет поддерживать реляционное расстояние с задержанными. Кажется, что нет никакой защиты от влияний эмоций, порождаемых этой единственной формой сосуществования для обоих. Они охватывают широкий спектр: от определенного сострадания к тому, чтобы эти люди стали зависимыми и в то же время требовали даже тех, кто выражал себя в уничижительных, недобросовестных или откровенно враждебных настроениях заключенного в отношении заключенного.

Швабры

«Я проснулась ночью от какого-то шебуршания в камере. Отреагировала не на звук, потому что с детства сплю в берушах, а на движение. Слезла с койки и поняла, что вся камера - шесть человек - столпилась вокруг одной из девочек. Они насиловали ее шваброй. Потом я узнала, что эта история повторялась несколько месяцев практически каждую ночь. Они насиловали ее, потом избивали и загоняли под шконку. Ну я что, я пошла к надзирателям. Те вызвали девочку на допрос, где она сказала, что получила свои многочисленные синяки, упав с кровати, ‒ рассказывает Александра Белоус историю 2008 года, произошедшую в самой образцовой тюрьме страны - московском женском СИЗО №6. - Я даже не могла пожаловаться в прокуратуру, жалобу бы просто не выпустили». ‒ «А позвонить друзьям на волю ты не могла?» ‒ «Окстись, откуда?» Дальше выяснилось, что в женских тюрьмах нет мобильников, что удивительно, поскольку в мужских СИЗО и колониях телефоны, пусть и запрещенные, есть во всех камерах и бараках. (Возможно, именно с этим отчасти связан тот факт, что правозащитники так мало знают о случаях насилия над женщинами. Другая причина, возможно, кроется в том, что эти случаи трудно доказуемы, стало быть, не приведут к конкретным санкциям. Зато попытка устроить скандал может привести к конфликту с ФСИН и, значит, к потере возможности ходить в колонии и помогать тем, кого можно спасти.) Почему нет мобильников? Потому что женщины постоянно друг на друга стучат, считает Александра: «У нас в дни приема оперативников по вторникам и четвергам полкамеры в очередь выстраивалось».

Похоже, что иногда возникает парадокс между «бывшим человеком» задержанного и склонностью к уменьшению последствий тюремного заключения и «быть человеком, нарушившим закон», положение, которое порождает чувства обиды и гнева, поскольку он не согласен с тем, что можно было бы ожидать как членом общества, которое защищает «общее благо», однако оно определено. Пенитенциарный агент должен ежедневно заниматься колебаниями настроений заключенных, а также их собственными, что частично зависит от качества обслуживания, которое они могут предоставить.

Представить себе такую ситуацию в системе жесткой мужской тюремной иерархии практически невозможно. Там есть целых три определения для тех, кто сотрудничает с администрацией: «козлы» - работники хозотрядов, «суки» - те, кто стучит, и «блядины» - те, кто сдал своих подельников операм и, скорее всего, будет сурово наказан сокамерниками. И хотя так называемые черные воровские зоны ушли в прошлое вместе с «лихими девяностыми», жизнь по понятиям в какой-то мере сохранилась. Например, во всех зонах и СИЗО, помимо начальника тюрьмы, есть так называемые положенцы, которых назначают представители криминального мира (нередко с согласия администрации), в каждой камере есть смотрящий - в большинстве случаев также представитель криминального мира. Низшей кастой в мужских тюрьмах («опущенными») считаются гомосексуалисты и педофилы; в большинстве СИЗО для них есть отдельные камеры. Живут камеры на так называемый «общак», на который скидываются все сидящие. Считается правильным отдать на общак часть от передачки. Высшей мерой наказания в бытовой драке между сокамерниками считается удар миской по лицу.

Когда предрассудок кого-то, кто совершил преступление, преобладает над профессионализацией задачи, будут пересекаться конфликтующие ситуации, особенно при попытке направить эмоции, иногда недостижимые, из заключенных. Некоторые пенитенциарные агенты считают, что они могут контролировать этот аспект своей работы, но правда в том, что эта способность может измениться с каждым из них или в разное время в течение рабочего дня или карьеры. Не всегда возможно поддерживать спокойное отношение перед эмоциональными проявлениями заключенного, и не всегда возможно прекратить показывать эмоции, которые они продвигают в тюремном агенте.

В женских тюрьмах все оказалось иначе. В камерах СИЗО всем заправляют старшие - заключенные, назначенные администрацией. На зонах наибольшее влияние имеют активные лесбиянки, их называют «коблами». «Опущенными» во взрослых камерах считаются детоубийцы, на малолетке - девочки, занимавшиеся прежде оральным или анальным сексом, если об этом становится известно. Для опущенных нет отдельных камер; как правило, их сажают к осужденным за экономические правонарушения и распространение наркотиков. Считается, что в отличие от совершивших более тяжкие преступления эта категория заключенных более уравновешенная. Но даже здесь такая ситуация может спровоцировать насилие. Драки вспыхивают очень часто и, как правило, по мелочам, причем они бывают куда более жестокими, чем у мужчин, - с применением ногтей, зубов и прочих атрибутов женской красоты. Общака нет. Передачи у женщин случаются реже еще и потому, что их браки чаще распадаются, чем у мужчин; точной статистики нет, но об этом говорят все бывшие заключенные. По мнению исполнительного директора организации «За права человека» Льва Пономарева, в мужских тюрьмах насилие обычно исходит от надзирателей. В женских же тюрьмах, судя по описанным ниже историям, насилие чаще идет от сокамерниц ‒ с молчаливого согласия администрации тюрем. Веский, согласитесь, аргумент в пользу антифеминисток.

Взаимные эмоции, которые порождают связь между тюремным агентом и заключенными, являются одной из осей, через которые происходит жизнь в тюрьмах, и которая может идти в двух направлениях: гуманизация заключенного или, наоборот, его превращение в тело, которое должно считаться Эти взаимные видения установили связь, определяемую тревожностью: со стороны задержанного, потому что он зависит от почти всего тюремного агента и последнего, потому что он должен выполнить свою задачу самым бесстрастным способом, пытаясь скрыть вентилятор эмоций, которые заставляют его контактировать с людьми, которые он много раз предпочел бы не знать и из которых большинство людей отрекалось, полагая, что они унижены и недостойны; Они должны потратить большую часть своего времени на людей, которые считаются малоценными.

Пономарев не смог вспомнить ни одного обращения женщин в связи с насилием. Но в отличие от коллег-правозащитников хотя бы признал возможность существования такой проблемы. «Возможно, информации из мужских тюрем просачивается больше, потому что там лучше организовано сообщество и, соответственно, сопротивление системе, ‒ считает Пономарев. ‒ Женщины, видимо, так сильно увлекаются выяснением отношений между собой, что оказываются совершенно несплоченными перед общей бедой. Но это уже психология».

Даже те тюремные офицеры, которые могут работать с такими заключенными довольно позитивно, с трудом справляются с чувствами гнева и отвращения и в то же время чувствуют чувство вины, когда они могут почувствовать какое-то сочувствие или сострадание к ситуации, которую они переживают. Другими словами, эмоции в тюремной обстановке затрудняют преодоление ловушек.

Искусственное построение ситуации, но, по крайней мере, позволяет продолжить выполнение конкретных функций. Пути, в которых сила выражается в повседневной практике, могут привести к двум конфликтным ситуациям: если она применяется в соответствии с требованиями законодательства и правил или если она применяется дискреционно, в соответствии с конъюнктурными интересами обоих заключенных в отношении пенитенциарных агентов. В первую очередь, восприятие задержанных будет заключаться в том, что сила принуждения, которая достигает всех одинаково, таким образом, который будет применяться с критериями разумности.

© PhotoXPress.ru




Психо

«Матросская тишина». 1974 год. Из окон мужского корпуса видна часть окна корпуса женского. Там в камере выбирают заключенную, раздвигают ей ноги и поднимают на руках так, чтобы было видно столпившимся у окон напротив мужчинам-заключенным. Спустя несколько минут по протянутой между окнами веревке из мужского корпуса в женский передают пакетики со спермой. Беременных тогда выпускали по амнистии, так что женщины стремились забеременеть любыми путями.

Вторая ситуация заключается в том, что устанавливает различия между заключенными с дискреционным режимом, который нельзя предвидеть. Критическим фактором здесь является незнание того, каковы критерии, используемые для улучшения ситуации некоторых, ухудшение, сравнительно с другими. Хотя это восприятие со стороны заключенного искажено, в том смысле, что лучшее обращение к одному не производится из-за худшего отношения к другому, понятие «неравенство» устанавливается как неотъемлемая часть форм сосуществования, не зная, какие пути могут быть приняты чтобы перейти от того, что воспринимается как ситуация неравенства, к более уравновешенному, что некоторые, похоже, пользуются за счет других.

Эту историю декану факультета социальной психологии Московского городского психолого-педагогического университета Михаилу Кондратьеву пересказывали несколько заключенных во время его многочисленных исследований взаимоотношений в группах. «Насилие в тюрьмах было всегда, это раз и навсегда доказал Стэнфордский эксперимент, это подтверждают мои собственные исследования: в тюрьмах всегда есть касты чушек и опущенных - тех, кто будет подвергаться насилию», ‒ говорит Кондратьев.

В этих случаях, которые являются частыми, есть очевидная положительная связь с некоторыми заключенными, которым помогают, они проводят больше времени, и их действия рассматриваются как более позитивные. Эту ситуацию можно установить, в частности, с задержанным или с павильоном, в котором люди, нарушившие закон более мягким образом, если хотите, чем другие.

Существует полный тюремный жаргон для обозначения и классификации различных типов задержанных, которые могут быть сделаны, из тех, которые допускаются, поскольку они будут случайными или потому, что обстоятельства привели к производству преступления для тех, кто предположительно выбрал преступный образ жизни, который нельзя разделить. Третий тип неприемлемого преступления связан с тем, что женщины, которые применяют насилие, смертельные или несмертельные, против своих детей. Если есть мнение о преступном характере человека по сравнению с другим, которое было условно принято к уголовному делу, обращение, которое распределяется между собой, будет иным, хотя утвержденные правила распространяются на все это.

Исследований, в которых бы сравнивалось поведение мужчин и женщин за решеткой, проводилось крайне мало. «Известно, что женщины звереют больше, чем мужчины», ‒ уверен заведующий отделом медицинской психологии Научного центра психического здоровья Российской академии медицинских наук Сергей Ениколопов. Он приводит данные американского исследования, по которым получается, что 6 процентов женщин агрессивнее самых агрессивных мужчин. «Пять лет назад я проводил исследование учеников лучшей школы одного небольшого города и с удивлением обнаружил, что конфликты девочек более затяжные, они дрались жестче и были менее управляемы, ‒ вспоминает Ениколопов. - Помню, я выступаю с докладом о результатах исследований на каком-то официальном собрании, рядом мэр города, директор школы, аккуратно привожу наши данные по агрессии, чтобы никого не обидеть. И вдруг встает директор этой школы и так радостно говорит: наконец-то мы можем говорить об этом вслух, ведь девочки, и по нашим наблюдениям, чаще дерутся, чем мальчики!»

Поэтому следует отметить, что пенитенциарные агенты могут дискреционно использовать свои полномочия, принимать решения, которые затрагивают каждого по-другому, приносят пользу некоторым и наносят вред другим. Затем устанавливается двойная полоса, через которую осуществляется власть: формальный контроль, регулируемый установленными правилами, который должен быть известен и к которому должна быть прикреплена функция тюремных должностных лиц; или другой, «неофициальный», поскольку он не написан, генерируется в повседневной жизни, принимая решения, которые не дают ясности в критерии, который дает им легитимность.

Что касается тюрем, то надо понимать, что у женщин нет механизмов выстраивания социальных отношений в отличие от мужчин, считает Ениколопов. Ведь те сызмальства знают, что такое армия. А женская эмансипация, полностью вовлекшая их в социальную жизнь, произошла минимум после революции 1917 года. За эти сто лет они просто не научились еще распределять роли.

В результате действия и решения администрации тюрьмы могут варьироваться в зависимости от того, что становится непредсказуемым и, следовательно, важным фактором в конфигурации конфликтной области, которая сама по себе является пенитенциарным учреждением.

Эти принятые решения не являются простым административным процессом, а скорее отражают чувство уважения и достоинства, которое каждый из нас ожидает поддерживать наши эмоциональные и познавательные способности. Использование, контроль и управление дискреционными полномочиями тюремных офицеров редко были в центре внимания в социальных исследованиях. Таким образом, несмотря на то, что считается, что опасность присущей в тюрьмах и тюрьма труд агенте является однонаправленной, от внутреннего -Така они преступили закон, или нежелательны для функционирования людей в обществе, или мы сказали без ценности сами по себе, можно утверждать, что в то же время дискреционное и отсутствующее управление критериями, известными при осуществлении пенитенциарной функции, заставляет эту опасность создавать и устанавливать отношения между заключенными и пенитенциарные агенты.

«Представьте себе, кто в условном женском коллективе самый главный? Если взять школы, то, как правило, это девочки, пользующиеся наибольшей популярностью у мальчиков. А теперь уберите мальчиков, и все ориентиры окончательно сотрутся, ‒ говорит психотерапевт, сотрудник Института системного консультирования Екатерина Игнатова. - В такой ситуации, конечно, появляются женщины, которые играют роли мужчин и при этом, понятно, занимают важные места в иерархии. Но полностью скопировать поведение мужчины для женщины крайне трудно, они не чувствуют грани этого образа. Так что женщины преувеличивают и агрессию, и жестокость, и конкуренцию. А если помножить все это на то, что у большинства женщин нет запрета на выражение чувств, в замкнутом женском коллективе мы увидим массу конфликтов по мелочам».

Этот тип надзора над материальными элементами, которые задержанный может иметь или не иметь в камерах, стал неофициальным методом контроля, характеризующимся насилием и отсутствием уважения к личной жизни людей. Идея знать о типе вещей, которые есть у каждого из задержанных, - чтобы избежать опасности повредить друг друга, организовать полет или беспорядки, нанести вред тюремному персоналу и уважать тюремное учреждение - не обязательно влечет за собой насильственные формы реквизиции. Насилие, в данном случае, заменяет обременительный путь к разработке стабильных и известных критериев, о том, что можно считать опасным или с ложным использованием, чтобы созерцать в каком-то ужасе.

Несмотря на табу, четыре бывшие заключенные согласились рассказать о случаях насилия, которое происходило с ними или на их глазах. Две рассказчицы принадлежат к так называемым «опущенным», очень боятся вернуться в тюрьму снова и согласились рассказать свои истории под диктофон только бывшей заключенной Светлане Тарасовой. Эти истории мы публикуем в форме диалога.

Уже есть предсказанные моменты, когда подсчитывается количество людей что в каждом павильоне; но есть и удивительные способы выполнения этих поисков, которые действуют с помощью фактора неожиданности для поиска и часто находить запрещенные элементы. Этот последний тип поисков - это тот, который сопротивлялись задержанным. Это вызывает множество беспорядков и излишней напряженности между тюремным персоналом и ими. Тем не менее легитимность способов подачи заявки во время предварительного заключения, где преобладает принцип невиновности.

Александра Белоус, бывшая заключенная по статье 159 УК («мошенничество»)

В женской тюрьме самой страшной статьей считается детоубийство или насилие в отношении детей. Если сокамерницы узнают, что ты сидишь за это, тебя будут опускать до последнего. Как-то к нам в камеру завели азиатку, которая родила ребенка в аэропорту и выкинула его в мусорный бак. Нас сидело человек сорок, и половина, в которой были и экономические, хотели эту девушку опустить. То есть постричь ее или на нее пописать. И ведь эта женщина, опущенная, постриженная, она даже не сможет уйти в другую камеру (а у мужиков в таких случаях переводят в камеры к таким же), она будет сидеть на таком положении, у параши, под шконкой, до конца. И потом уедет по этапу из СИЗО на зону, и если, не дай бог, там узнают обстоятельства, над ней могут продолжить глумиться.

На самом деле, нет минимальной технологии, которая могла бы в некоторых аспектах вытеснить это вторжение в личную жизнь людей. Это одна из проблем, которые предпочтительнее оставить в решении администрации тюрьмы, помимо прочего, потому, что она создает повседневную жизнь и отношения между тюремными чиновниками и задержанными. Бывает так, что в фактах он находится в руках караульного персонала и, как и другие аспекты повседневной жизни тюрьмы, остается на усмотрение того, кто является главой караула.

Поэтому неотложная задача заключенных заключается в том, чтобы хорошо знать и подробно качество отношений, которые у них есть с каждым из членов различных охранников, с определенной степенью уверенности предсказывать условия, в которых изо дня в день, и сдвиг в свою очередь, эта процедура будет сделана для обзора их клеток и их.

Так что тогда в камере было удивительно мне слышать предложение опустить кого-то от женщин с высшим образованием, которые только вылезли из «мерседесов» и еще не выкинули корешки от билетов в Большой. В каких же зверей бизнесвумен превращаются в тюрьме!

© PhotoXPress.ru



Самое смешное, что все экономические утверждают, будто их дела сфабрикованы. Ну так если это так, почему ты не думаешь, что и против этой девушки дело могло быть сшито?! И, между прочим, если уж играть в понятия, то в мужских тюрьмах, прежде чем опустить, прозванивают на волю и доподлинно все выясняют. А тут самосуд. Все эти попытки копировать мужские понятия смешны. Разве можно опустить женщину так, как опустить мужика? Нет! Самое страшное у мужчин - сексуальное насилие. Для женщины, если она со своим мужем занималась анальным сексом, это не так болезненно.

Еще один фактор, который порождает дополнительное и ненужное насилие для контроля за деятельностью задержанных. Давайте признаем, что условия жизни в тюрьме соответствуют стандарту, который во всей его полноте неприемлем. К этой ситуации добавляется фактор, который находится в пределах досягаемости администрации тюрьмы: неустойчивость, с которой соблюдаются внутренние правила. Для некоторых охранников все делается определенным образом, но для других одинаковые процедуры выполняются по-разному, иногда импровизированы и не контролируются иерархическим персоналом учреждения.

Как-то к нам приехала девочка из Барнаула, малолетка, но какое-то время сидела со взрослыми. Она рассказывала, что у них там статус в камере определяет тот секс, которым ты вообще в своей жизни занималась. Если ты занималась анальным, ты автоматически становилась опущенной. Мне, когда я эту историю услышала, она показалась верхом ужаса. Я не могла себе представить, что во взрослой камере меня подтянет на поляну старшая и будет спрашивать, какими видами секса со своим мужем я занималась.

Мы не можем рисковать гипотезой об этом неустойчивом поведении несоблюдения нынешних норм или его искажений, но можно подумать, что это будет зависеть от преобладающих условий в данный момент, от предрасположенности тех, кто в это время отвечает или не соглашается с тем, что заранее установленным или потому, что тюремный персонал также является частью общественного мнения и разделяет эту идею о том, что дополнительные наказания являются законными. Единственным юридическим наказанием является время лишения свободы, установленное в осуждающем приговоре.

Но потом меня перевели в камеру к несовершеннолетним, я два года была у них старшей. Это правда, они отличаются особой жестокостью. Есть даже такой анекдот. Он очень похабный, очень. «Тюрьма. Малолетки пишут смотрящему письмо: дорогой смотрящий, вчера заехал к нам первоход, оказался сукой, мы его опустили. Но за него впряглись другие и опустили нас. Дорогой смотрящий, так как нас опустили по беспределу, мы хотим получить право опустить тех, кто нас опустил».

Помню, в камере была девочка, которая не сидела за общим столом просто потому, что проговорилась, будто занималась с каким-то мальчиком оральным сексом. То, что в старших классах школы считается самым крутым, в тюрьме, наоборот, опускает тебя. Эта девочка подвергалась постоянным унижениям и оскорблениям. А история со шваброй чего стоит? И надо сказать, что администрация обо всех этих случаях знает, конечно. И всячески их культивирует. И поощряет систему, когда старшим становится самый жестокий. И на малолетке, и у взрослых. Помню, у нас еще во взрослой камере старшая собралась на этап, об этом стало известно за пару месяцев. Так надзиратели ходили и высматривали, кто как себя вел. Старшей поставили ту, которая громче всех материлась и чаще всех распускала руки. Я вот только до сих пор не могу понять - зачем?!

Так что все физическое насилие, которое я видела, сокамерницы причиняли друг другу. За четыре года я только один раз видела, как надзиратели кого-то били - и это была пощечина девочке, которая пыталась тянуть дорогу (веревка, протянутая между окнами, по которой передаются письма и наркотики. ‒ OS ). Потому что в нашем показательном СИЗО даже дорог не было. Про мобильники я уж вообще молчу. Кто-то пытался занести, но на первом же шмоне это все изымалось, потому что кто-то из своих же сдавал. Так что мы там были абсолютно изолированы от общества.

А что оперативники активно применяют, так это психологическое давление. Особенно к осужденным по экономическим статьям. Мы же дойные коровы! Когда меня только посадили, в 2005 году, я оказалась в одной камере с некой дамой ‒ Мадленпалной. Ее называли черной мамочкой, вдовой какого-то авторитетного человека. Она сказала, что, если я заплачу ей 10 тысяч долларов, завтра же выйду. Моя мама передала каким-то друзьям Мадленпалны нужную сумму. А меня, конечно, не выпустили. Когда я поняла, что меня развели, я написала маме письмо, в котором описала всю эту историю. Через день меня вызвал к себе надзиратель, показал на письмо и приказал все забыть. Почему он вдруг такой интерес ко всему этому проявил? Хрен знает. Но факт, что у Мадленпалны, чуть ли не у единственной во всем СИЗО, были мобильники, целых два. И однажды она мне сказала, что, если я еще раз помяну эту историю, она привлечет мою маму за дачу взятки. Вот тут я действительно разозлилась. Мало того, что она развела меня как лохушку, так еще теперь маму вспомнила. Взяла, в общем, Мадленпалну за шкирку и сказала, что, если еще хоть слово молвит, шею сверну. Видимо, в моем голосе прозвучали определенные нотки, потому что Мадленпална после этого от меня отстала, и вскоре ее перевели в другую камеру.

Светлана Тарасова, бывшая заключенная по статье 159 УК («мошенничество»)

У меня было четыре ходки, первая за кражу. В 12 умерла мама, а в 13 меня поймали, мы говорим не менты («менты» ‒ это ведь слово, которым они и сами гордятся уже), мусора. Я вытащила в автобусе из сумки кошелек, а скинуть не успела. Вот меня и повязали. Я тогда жила в маленьком городишке под Ростовом-на-Дону и стала там большой знаменитостью, про меня даже в газете написали. Я была не просто самой юной преступницей, но еще и обладательницей редкой профессии, ведь большинство карманников - мужчины. В общем, мне повезло, потому что там на весь город была только одна женская камера. И сидели там взрослые уже женщины, которые научили меня, как правильно вести себя и в СИЗО, и в колонии для малолетних. Так что никаких ужасов со мной не происходило.

Когда я сидела во второй раз, со мной была девочка-цыганка, она называла себя Степой. Мы очень подружились, курили вместе. Степа говорила, что сидит за убийство отца, который ее избивал. Но как-то мне надзирательница сказала, что на самом деле Степа - детоубийца. Знала ведь, зараза, кому сказать. Я попросила показать мне дело, из которого следовало, что Степа утопила ребенка своей подруги. Из ревности или еще из-за чего, не знаю. Но факт остается фактом, я ужасно разозлилась. Я не люблю детоубийц. Считаю, что ради таких только надо мораторий на смертную казнь отменить. Я не имею права так говорить, я сама почти всю жизнь провела там. Но я так считаю и мнение свое менять не буду. Но на Степу тогда обиделась больше за предательство. Всю эту историю узнала наша соседка, а мы тогда втроем сидели. Избили мы Степу тогда очень сильно. Она потом на ремне повеситься пыталась.

© PhotoXPress.ru



А сейчас сидела в Егорьевске два года, вот только в 2010 году вышла. Набрала кредитов в восьми банках на два миллиона рублей, так что посадили меня за мошенничество, да еще и всей тюрьмой пытались выведать, где у меня деньги лежат. Когда надзирательница впустила меня и стала закрывать дверь, она не заметила мою ногу и вот этой железной огромной дверью меня ударила - аж до крови. Я заорала. А она покрыла меня матом. Я поворачиваюсь, а у меня башню сорвало. Пошла, говорю, сама на хуй. Для нее это полный пипец. Так что она еще громче заорала, что сейчас сгноит меня и вообще. Я говорю: посыпь мне на одно место соли - ну, я ей сказала, на какое место, ‒ и слижи. В общем, мне выписали за это сразу 15 суток карцера. Избили - по пяткам резиновой дубинкой, чтобы не было следов. Профессионалы своего дела, что тут скажешь! Оставили на полу - там даже матраса не было. А у меня еще месячные некстати начались, пришлось рвать блузку (в своей же одежде сидишь) и подкладываться. Ну, зато я после карцера получила затемнение в легких и уехала на несколько месяцев в госпиталь.
Меня к тому времени перевели в камеру, где нас сидело трое. А через стенку были малолетки. Как сейчас помню, Нина - москвичка, скинхедка, они с друзьями избили узбека и его трехлетнюю дочку цепями. Узбек выжил, а дочка его умерла. Вторую девочку звали Наташа. Она была из подмосковного города Шатура. Так она ребенка отравила ртутью, а потом еще и заморозила. Они там все, в Шатуре, такие. И еще две какие-то девицы с ними сидели. А потом к ним привели девочку, ее Леной звали. Она приехала к ним, забитая, из какой-то деревни, сидела за убийство отца. Вроде она резала что-то, а отец подошел к ней сзади и схватил за волосы, ну она его и прирезала. Я не хочу ни осуждать, ни оправдывать. Суд это уже за меня сделал. Только она не вызывала у меня таких эмоций, как эти детоубийцы. Нина у них была мама хаты такая. И начала эту Лену гнобить. За глупость, за оканья - эта ведь из деревни. То есть ни за что фактически. Кашу кидают в парашу - иди ешь. Зубы чистить, так ей щетку в параше искупают и заставляют чистить. Писает и заставляет ее языком вытирать. Макают ее башкой в парашу. Лена так орала, ‒ конечно, надзиратели все слышали. К тому же там, в Егорьевске, волчки с двух сторон стоят, вся камера просматривается. А у нас с ними кабур был - дырка в стене между камерами, чтобы переговариваться. Мы им раз сказали прекратить, два сказали ‒ они кабур со своей стороны и заткнули. Ну, мы надзирателям сказали. Надзиратели ничего не сделали. Тогда мы обратились к положенцу, Витей его звали, чтобы он разобрался, телефонов у нас не было, но мы дороги тянули. Через день Лену эту оставили в покое.

Ольга Васильева, бывшая заключенная по статье 158 УК («кража»)

‒ Оль, давай поговорим с тобой. Я буду потихоньку говорить, чтобы там твои друзья не слышали. Я вот хотела задать тебе вопрос, сколько раз ты сидела?

Два. Первый раз на Можайске, потом в Мордовии.

‒ А за что?

‒ Первый раз за кражу в квартире моей тети, а второй раз в магазине.

‒ А как общение твое было с сокамерницами?

‒ Нормально происходило, только с одной постоянно ругались, пока ее на этап не забрали.

‒ То есть вы враждовали, да? А расскажи, помнишь, ты говорила про простыни, чего-то там тебя обвинили.

‒ Ну да, в краже простыни меня обвинили. Там я их воровала, а потом продавала.

‒ Кому? Да говори, говори, слушаю.

‒ Я отсидела уже год. Была в четвертом отряде. Мы шили простыни и халаты. И наш бригадир - Людка Черненко - обвинила меня в том, что я воровала простыни. Воровала простыни и продавала вольняшкам.

‒ Вольнонаемным, да?

‒ Да.

‒ Ну и чего?

‒ Вечером вся камера собралась и устроила мне темную. Потом пришли надзорники, и они начали говорить надзорникам, что я кидалась на них с заточкой.

‒ А помнишь, ты еще говорила, что подстригли они тебя? Это девочки?

‒ Девочки, да. Потом меня отвели в ШИЗО и оформили на 15 суток.

‒ А они, надзорники, ничего не сказали девочкам? Они ж видели, что ты избита и подстрижена.

‒ Ничего.

‒ А знаешь, чего я еще хотела спросить, вот ты отсидела 15 суток, и что потом было?

‒ Потом подумала, что пошли все на хер. Меня в другой отряд перевели.

‒ Ну и чё?

‒ Все.

‒ А кого ты не понимаешь по этой жизни?

‒ Не понимаю сук.

© PhotoXPress.ru



Любовь Литвинова, бывшая заключенная по статье 158 УК («кража»)

‒ Люб, я тебе говорила, что я бы хотела послушать твою историю. Помнишь, ту историю про веник? Я просто девочке обещала, она журналистка. Ты никак не пострадаешь, даже если вернешься в лагерь, мы не будем называть фамилии тех, кто это делал. Я тебе просто буду задавать вопросы, а ты мне просто будешь отвечать. Сколько раз ты сидела?

‒ Один раз, и один раз меня выпустили из зала суда.

‒ А где ты сидела?

‒ На «Тройке» (Женская исправительная колония №3. - OS ).

‒ Это где?

‒ На Кинешме.

‒ А, понятно. Люб, ты чего так скованна? Это ж не по телевизору тебя будут показывать. Успокойся. Чего тогда происходило?

‒ Я тогда только приехала в лагерь. И меня отправили в отряд. Девчонки там были хорошие. Я познакомилась с девочкой. Ну, подружилась вот. Мы дружили, потом она от меня отдалилась. Потом я пришла как бы с работы и залезла в тумбочку, увидела конфеты и угостила подружку. Сокамерницу.

‒ Это с которой ты в тюрьме еще сидела?

‒ Да. А потом пришли подруга и подружкины друзья. И вечером была уже разборка.

‒ Из-за этих конфет, они были чужие?

‒ Ну да. После отбоя собрался весь актив в туалете. Меня позвали и поставили рядом с помойным мусорным ведром. Дали веник.

‒ Да не бойся, говори. Зачем дали веник-то?

‒ Ну, мне сказали, ну, я плакала. Потом сказали мне, что изобьют, если я не подмоюсь. Мне пришлось подмыться. А потом… а утром вся зона знала. Потом я пошла к начальнику. Рассказала об этом.

‒ Она их вызвала?

‒ Нет.

‒ Почему?

‒ Ну так они ж активистки. Одна после этого ушла по УДО.

Заключенные мечтают о любви и пытаются забеременеть в тюрьме всеми способами

Девчонки из панк-группы Pussy Riot сегодня самые популярные женщины — заключенные России, а возможно, и всего мира. Многих волнует их судьба: каково им будет жить эти два года вдали от дома и родных? Ведь, несмотря на политические убеждения, музыкальные пристрастия и профессию, важнейшая часть жизни любой женщины — это любовь и семья.

О том, как складывается личная жизнь представительниц прекрасной половины в российских тюрьмах, ждут ли их мужья и любимые и удается ли женщине в заключении оставаться женщиной, выяснял корреспондент «МК».

— Два года прошло с момента, когда я вышла на улицу со справкой об освобождении. Но до сих пор при слове тюрьма у меня внутри все холодеет, — говорит Елена Сорокина, отсидевшая 2 года в СИЗО и 3 на зоне. — Места заключения, предназначенные для женщин, отличаются от мужских — здесь практически нет деления на касты, не сильно-то в ходу воровские законы и понятия. Но все равно женщине за решеткой невероятно тяжелее, чем мужчине.

Елене 34, «заехала она в тюрьму» (именно так, не села, а «заехала», говорят сами заключенные. — Д.К. ) в самом расцвете сил, в 27 лет — за мошенничество в особо крупных размерах.

— Если вы спросите любую зэчку (бывшую или нынешнюю), что было самым страшным, то каждая ответит — арест. Особенно если он первый. Меня взяли прямо в ресторане, где я отмечала день рождения. В легком вечернем платье с голой спиной. Палантин, в который я куталась от холода, забрали при досмотре с мотивировкой «вдруг повесится». Первые двое суток я просто лежала в небытие, дежурные периодически проверяли, живая или нет. Когда я приходила в себя, то и сама очень удивлялась, что жива. И честно, если бы мой шарф был со мной, то я, может быть, даже и покончила с собой. Женщины, с которыми я оказалась тогда в одной камере, меня не трогали, периодически предлагали чай. Дали наплакаться вволю. Я потом и сама много раз видела таких вот «первоходок» и, вспоминая себя, с пониманием относилась к их состоянию. Однако постоянное нытье, слезы и депрессии в тюрьмах не приветствуются. Как правило, в камерах живут от 20 до 40 человек. И если все или даже половина будет ныть и депрессовать, то обстановочка сложится та еще. Вот и приходится все переживать молча. Хотя поводов для слез у заключенных более чем достаточно.


Муж объелся груш

У Лены был жених, с которым они долгое время жили вместе и уже собирались пожениться.

— Мы с любимым все мечтали, вот сейчас купим квартиру и сыграем свадьбу. Хотя на самом деле только я на жилье зарабатывала, но об этом не думала, нам хорошо было вместе. Когда меня взяли, он был в командировке на Кипре. Я не стала ему сообщать (все надеялась, что меня вот-вот отпустят, дура). А когда он, вернувшись, узнал, то тут же написал мне письмо, что между нами все кончено, и передал через адвоката. И даже мамаша его мне записку прислала: ах, как я могла допустить в свой дом мошенницу и воровку! И пожелала мне сгнить в тюрьме. Позже от меня потихоньку отвернулись (или просто забыли, я не знаю) все подруги и друзья. И только мама продолжала писать и навещать. А знаете, как плохо относятся в тюрьме к тем женщинам, которых вообще никто не ждет на воле? Их не уважают, могут унизить. Это все потому, что они сами себе противны, им просто незачем жить.

Так, как поступил жених Лены, ведут себя 90% спутников жизни. Если жены чаще всего ждут мужей, оказавшихся в заключении, то мужчины куда менее терпеливы. И чем дольше срок, тем меньше шансов сохранить отношения.

— Мужики же без секса долго не могут, — рассуждает Елена. — А длительные свидания бывают очень редко (раз в полгода предусмотрены встречи с близкими на трое суток в специальной тюремной гостинице), да и то положены они не всем, и только на зоне. В СИЗО, пока сидишь, — это вообще невозможно. Господи, сколько я слез по своему пролила, сколько писем ему написала. И ни одного в ответ не получила. Потом я узнала, что он практически сразу после моего заключения женился, а к тому моменту, как я вышла, обзавелся уже парочкой детей.

— У нас в Можайской колонии даже ходит легенда о мужчине, который дождался свою женщину, — рассказывает заключенная Марина на страницах интернет-форума для женщин-зэчек. — История такая: они были любовниками и никак не могли пожениться, так как у мужчины была тяжелобольная жена. Он все обещал: вот помрет жена, и тогда.... Но терпения дамочки не хватило, и она, переодевшись медсестрой, пришла и ввела жене смертельный укол. А та не умерла (то ли доза оказалась не убойной, то ли здоровье не такое уж и плохое) и пошла жаловаться врачу в поликлинику, что после того укола почувствовала себя плохо. Назначьте, мол, другой. Тут-то все и вскрылось. И любовницу, когда она второй раз заявилась закончить начатое, взяли с поличным. Ее посадили на много лет. Но пока она сидела, мужчина этот ее не забывал и все время навещал. Жена его вскоре действительно умерла, они поженились в тюрьме, и он посодействовал тому, чтобы любимую поскорее выпустили по УДО. Никто не знает, правда это или нет, то историю эту все знают и очень любят.

Другие родственники тоже не слишком любят поддерживать связь с зэчками — разве что кроме матерей. Но женщине без семьи никак. Вот и возникают у них этакие подобия семей в местах заключения.

— Сокамерницы объединяются небольшими группками (семьями) и ведут как бы совместное хозяйство: делят друг с другом еду, пьют вместе чай, делятся секретами, — рассказывает надзирательница ИК № 7 Калужской области Светлана Прошкина. — И совсем не обязательно, что эти семьи строятся по сексуальному принципу. Скорее они друг другу соратницы, подруги. Мы стараемся такие объединения не разбивать и не отселять друг от друга. При этом есть, конечно, и откровенно лесбийские семьи.


Розовые истории

Женщины во всех условиях остаются женщинами и продолжают следить за собой, даже находясь на зоне, где мужским вниманием никто не избалован.

— За гигиеной и чистотой в женских тюрьмах и колониях сами же заключенные следят ого-го как! — утверждает Елена. — Мыло является не только предметом повышенного спроса, но и очень ходовой внутритюремной валютой (после сигарет и чая). Все очень просто — перестанешь следить за собой и своим бельем — тут же подхватишь такую болезнь, что никакая медицина (и уж точно тюремная) не поможет.

Но чистота — это одно, а вот красота — другое. И сотрудницы мест заключения, и сами зэчки в один голос утверждают, что чем больше срок, тем тщательней заключенная следит за собой. Всевозможные маски для лица и волос (самая популярная — овсяная), пилинги и массажи, стрижки и маникюры — ничто из этих радостей женщинам за колючей проволокой не чуждо. Удивительным образом специалисток в той или иной области индустрии красоты удается найти в каждой камере. Казенные робы перешиваются, укорачиваются, футболки и косынки всячески украшаются вышивками и т.д.

— Летом мы с девчонками на прогулки выходили и загорали в одном нижнем белье, — с улыбкой вспоминает Елена. — Некоторые имели такой цвет кожи, как будто только что с курорта. Одна моя сокамерница, отсидевшая уже 5 лет (оставалось ей еще 4), вообще любила повторять: что ни год здесь — я все моложе и моложе буду становиться. А вот те, кто сидит всего год, еще не освоились и не свыклись со своим положением, часто похожи на опустившихся бомжих.

Обычно красота нужна женщинам для любви, но сотрудников мужского пола в женских тюрьмах по пальцам пересчитать. И любой из них становится объектом обожания нескольких десятков дамочек как минимум. Такое мало кто выдерживает — поэтому их и нет. Получается, что зэчки порой годами не видят мужчин вживую. Сотрудники колоний рассказывают, что после длительного воздержания некоторые заключенные женщины начинали испытывать бурный оргазм, только прикоснувшись к руке молодого мужчины или даже просто при виде его.

За отсутствием подлинного чувства человеку свойственно искать суррогат. Надзирательницы утверждают, что «розовой» любовью охвачено не меньше половины обитательниц женских тюрем. И понятно, что чем длиннее срок, тем больше вероятность, что зэчка вступит на тропу лесбиянства, сойти с которой потом бывает крайне трудно, а порой и просто невозможно:

— Первых лесбиянок я увидела уже через неделю пребывания в СИЗО, — вспоминает Елена. — Проснулась как-то ночью, а парочка извивается на верхней шконке (кровать на тюремном жаргоне. — Д.К. ). Меня такой ужас охватил тогда! Потом таких я перевидала много, привыкла и не удивлялась. Но вопреки всем слухам никто никого в женских тюрьмах к сексу не принуждает и не насилует черенком от швабры. Все происходит исключительно добровольно. Несколько раз приходили такие «новенькие», что сразу и не понятно — это женщина или вонючий, небритый мужик. Ноги волосатые, голос грубый. Настоящая коблиха (кобел, коблиха — активная лесбиянка. — Д.К. ). Тут же в «хате» начинался флирт, ревность и прочие любовные игры. Ситуация накалялась, и через какое-то время кобла переводили в другую камеру. Так он/она по тюрьме и гулял.

— Администрации тюрем, конечно же, не приветствуют такие отношения. Но законом это не запрещено, и ничего поделать с этим мы не можем, — продолжает надзирательница Светлана Прошкина. — Но за такими парочками нужен глаз да глаз, потому что скандалы между ними происходят страшные: не так посмотрела, не той улыбнулась, и все — пошли драки и мордобои. Расстаются они тоже так, что все в курсе, — с громкими скандалами и дележкой своего нехитрого имущества.

Но сами заключенные считают, что лесбийские парочки даже на руку надзирательницам. Ими проще управлять — пригрози разлукой со своей любовью (перевод в разные камеры), и они сразу присмиреют и будут делать что скажут. А за хорошее поведение иногда положена премия — ночь вдвоем в «одиночке».

— Я свою Любу в СИЗО встретила, — рассказывает одна из бывших заключенных, Рита Белкина по кличке Белка. Она когда-то была самой скандальной и принципиальной заключенной в «Матросской Тишине». Таких несгибаемых личностей, которые большую часть времени проводят в шизо (штрафной изолятор, представляющий собой голую клетушку из камня), на тюремном жаргоне называют «отрицалами». — Девять месяцев мы были вместе, а потом ее на зону перевели. А у меня еще суд шел. Я мечтала к ней в колонию попасть, но мне дали условный срок. Выйдя на волю, я переехала жить в Мордовию, где сидела моя возлюбленная. Постоянно ее навещала, грела (носила передачи, обеспечивала всем необходимым. — Д.К. ). Потом она вышла, и мы стали жить вместе. Так вот до сих пор, уже 8 лет.

Оказалось, что у Любы до заключения были муж и сын. Муж сразу ее бросил, сына взяла на воспитание бабушка. У Риты тоже была дочь, которую выкрал после развода ее отец. Ее история печальна — сначала она потратила все деньги на адвокатов и суды, чтоб вернуть дочь законным путем. Когда это не удалось, она отдала квартиру бандитам, пообещавшим найти девочку. Они ее нашли и вернули, но не прошло и месяца, как бывший муж опять выкрал ребенка. Денег больше не было, жилья тоже, Рита переехала жить к своей давней подружке Лене — наркоманке со стажем. Незаметно для самой себя втянулась и позже была поймана за воровство. Так и оказалась на нарах. Уже выйдя на свободу, она все же нашла и вернула своего ребенка.

— А за что тебя все время в шизо сажали?

— Дралась и скандалила. Буйный у меня характер. Я как в новую камеру попадала, никогда не подчинялась старшей (смотрящей). Приходила, скидывала вещи с самой лучшей шконки и говорила: «Теперь здесь все будут слушать меня». Ну и, само собой, детоубийц я мочила страшно. Меня от них только менты с собаками могли отодрать.

Детки в клетке

Детоубийц в тюрьмах и на зонах ждет самое страшное. Отлученные от своих семей и детей, женщины просто звереют, узнавая, что их сокамерница сидит за убийство ребенка. Это самая страшная «женская» статья, и на зонах ее стараются скрыть — сотрудники иногда идут навстречу и «прикрывают» детоубийцу другой статьей.

А вот реально ли, находясь на зоне, обзавестись ребенком? Оказывается, реально.

— Те, что уже получили свой срок и находятся на зоне, беременеют во время долгосрочных свиданий, — рассказывает Елена Сорокина. — Иногда специально, чтобы проще было сидеть. Иногда и случайно. В СИЗО забеременеть практически нереально. Только если от охраны, но я таких случаев не припомню.

Действительно, у беременных и кормящих в колонии очень много привилегий: прогулки на свежем воздухе без ограничений, улучшенное питание, включающее в себя молочные продукты, повышенное количество свежих овощей и фруктов. Плюс регулярное медицинское обслуживание. В СИЗО же беременным намного сложнее — они живут, как и все остальные.

— А отцы детей откуда берутся?

— По-разному. Знаю случай, когда одна уговорила бросившего ее мужа сделать ребенка. Сидеть ей было долго, биологические часы тикали, боялись не успеть. Вот он и сжалился над ней. Мальчик у нее, кажется, родился. А потом, когда ему 3 года исполнилось и бабушка забрала его домой (дети «отбывают» срок вместе с матерью только до 3 лет), как же она рыдала! И в УДО ей отказали. Но эта ответственная была, она за ребеночком следила, бегала к нему по 6 раз в день. Большинство же родивших на зоне тут же забывают о своих чадах. Наркоманки, опустившиеся личности рожают от дружков с таким же прошлым только ради поблажек от администрации. А сейчас за наркотики сидит 80%. Теперь это называется народной статьей.

— В мужских тюрьмах есть понятие «заочница», т.е. женщина, которая познакомилась с заключенным, влюбилась по переписке и ждет, по сути, незнакомого ей человека. А женщины, отбывающие срок, такое практикуют?

— Практически нет. Мало какой удается, находясь на зоне, заочно завлечь мужика. Это романтичные барышни проникаются горькой судьбой зэка, а мужику на фиг нужна подруга за решеткой? На моей памяти такого не было. Зато часто завязываются романы в СИЗО между заключенными — всех же вместе по судам возят в одном автозаке, и мужчин, и женщин. Пока отвезут, пока привезут — по пробкам, заторам, — получается, столько часов вместе проводят, что успевают и влюбиться. Потом начинается бурная переписка. А если в одном СИЗО находятся, то еще и малявы друг другу по «дороге» передают («дорога» — тюремный, нелегальный способ передачи писем и вещей с помощью длинных веревок, протянутых между окнами или дырками в стенах. — Д.К. ). Такие романы крутятся...


Экстраординарное оплодотворение

По таким «дорогам» передают не только письма. Несколько лет назад в одном из московских СИЗО произошел экстраординарный случай — одна из женщин забеременела. Стали выяснять, как? От кого? Оказалось, по «дороге» ее возлюбленный передал ей презерватив со спермой. Возможно ли это? Оказывается, да! Гинекологи утверждают, что в агрессивной среде сперматозоиды остаются активными от 15 минут до 3 часов. Женщина эта удачно выносила своего непорочно зачатого ребеночка, правда, в суде в связи с беременностью и родами никаких поблажек ей не было. Дальнейшая ее судьба потерялась. И что сталось в дальнейшем с ней и с ее ребенком — неизвестно.

Отдельная песня — трагедии матерей, которых тюрьма разлучила с детьми. Увы, маленькие дети быстро забывают своих родительниц. И когда те выходят на свободу, то очень часто чувствуют себя чужими для выросших малышей. Причем нередко забыть матерей детям помогают опекающие их родственники.

Елена Куликова, отсидевшая 6 лет за превышение должностных полномочий, вот уже два года не может вернуть назад приемную дочь Мадину (имя девочки изменено. — Д.К. ). Временная опекунша, родная сестра Лены Ирина, согласилась взять к себе пятилетнего ребенка, пока та будет отбывать наказание. Но за 6 лет девочка забыла маму, а ее тетя Ира всячески способствовала этому.

— Она раскрыла ребенку тайну усыновления, — рассказывает Елена, — говорила, что я ей не мать, что я преступница!

Но главное, Ирина стала настоящей мамой для Мадины. И теперь 11-летняя девочка ни за что не хочет идти жить к какой-то незнакомой Лене, боится ее и плачет при разговорах о возвращении к ней.

Выйдя из-за решетки по УДО, Елена снова побежала по судам и прокурорам, всеми силами пытаясь вернуть дочь. Но при чем здесь суды, если девочка теперь считает мамой другую женщину? Судебным решением любить не прикажешь, а без любви семья — это не семья, а та же тюрьма. «Уж не знаю, как быть, — чуть не плачет Елена,— наверное, лучше бы я ее в детский дом на это время отдала!».

Такие случаи, к сожалению, не редкость. Вот и получается, что жизнь женщины после желанного освобождения оказывается далеко не сахарной.

— Это самая большая проблема заключенных, — говорит правозащитник Павел Чудин. — Кому они нужны здесь, на воле, не понятно. На работу хорошую не берут, жилья часто, пока они сидят, лишают, близкие отрекаются или просто забывают. Вот и получается, что единственный выход — опять за решетку, там привычнее и спокойней. Некоторые зэки, освобождаясь, так и говорят оперативникам: «Ну, до скорого!».


Top